Три столицы

Федотов Георгий
 
Три столицы
 
(Напечатано в "Вёрсты", Париж, 1926 год, № 1, с.147-163 - первая
публикация под псевдонимом Е.Богданов)
 
Старая тяжба между Москвой и Петербургом становится вновь одной из самых
острых проблем русской истории. Революция — столь богатая парадоксами —
разрубила ее по-славянофильски. Впрочем, сама проблема со времени Хомякова
и Белинского успела изменить свой смысл. Речь идет уже не о самобытности и
Европе, а о Востоке и Западе в русской истории. Кремль — не символ
национальной святыни, а форпост угнетенных народов Азии. Этому сдвигу
истории соответствует сдвиг сознания: евразийство расширяет и упраздняет
старое славянофильство. Но другой член антитезы — западничество — и в
поражении своем сохраняет старый смысл. Дряхлеющий, зарастающий травой,
лишенный имени, Петербург духовно живет своим отрицанием новой Москвы.
Россия забывает о его существовании, но он еще таит огромные запасы
духовной силы. Он все еще мучительно болеет о России и решает ее загадку:
более, чем когда-либо, она для него сфинкс. Если прибавить, что почти вся
зарубежная Россия — лишь оторванные члены России петербургской, то
становится ясным: Москва и Петербург — еще не изжитая тема. Революция
ставит ее по-новому и бросает новый свет на историю двухвекового спора.
 
I
Как странно вспоминать теперь классические характеристики Петербурга из
глубины николаевских годов: Петербург-чиновник, умеренно-либеральный,
европейски просвещенный, внутренне черствый и пустой. Миллионы
провинциалов, приезжающих на берега Невы обивать порот министерских
канцелярий, до самого конца смотрели так па Петербург. Оттого и не жалеют
о нем: немецкое пятно па русской карте. Уже война начала его разрушение.
Похерила ненавистный «бург», эвакуировала Эрмитаж, скомпрометировала
немецкую науку. Город форменных вицмундиров, уютных василеостровских
немцев, шикарных иностранцев — революция слизнула его без остатка. Но
тогда и слепому стало ясно, что не этим жил Петербург. Кто посетил его в
страшные смертные годы 1918—1920, тот видел, как вечность проступает
сквозь тление. Разом провалилось куда-то «чрево» столицы. Бесчисленные
доходные кубы, навороченные бездарными архитекторами четырех упадочных
царствований, — исчезли с глаз, превратились в руины, в пещерное жилье
доисторических людей. В городе, осиянном небывалыми зорями, остались одни
дворцы и призраки. Истлевающая золотом Венеция и даже вечный Рим бледнеют
перед величием умирающего Петербурга. Рим — Петербург! Рим опоясал
Средиземное море кольцом греческих колонн, богов и мыслей. Рим наложил на
южные народы легкие цепи латинских законов. Петербург воплотил мечты
Палладио у полярного круга, замостил болота гранитом, разбросал греческие
портики на тысячи верст среди северных берез и елей. К самоедам и чукчам
донес отблеск греческого гения, прокаленного в кузнице русского духа. Кто
усомнится в том, что Захаров самобытнее строителей римских форумов и что
русское слово, раскованное Пушкиным, несет миру весть благодатнее, чем
флейты Горация и медные трубы Вергилия?
 
 
Федотов Георгий
 
Три столицы
 
(Напечатано в "Вёрсты", Париж, 1926 год, № 1, с.147-163 - первая
публикация под псевдонимом Е.Богданов)
 
Старая тяжба между Москвой и Петербургом становится вновь одной из самых
острых проблем русской истории. Революция — столь богатая парадоксами —
разрубила ее по-славянофильски. Впрочем, сама проблема со времени Хомякова
и Белинского успела изменить свой смысл. Речь идет уже не о самобытности и
Европе, а о Востоке и Западе в русской истории. Кремль — не символ
национальной святыни, а форпост угнетенных народов Азии. Этому сдвигу
истории соответствует сдвиг сознания: евразийство расширяет и упраздняет
старое славянофильство. Но другой член антитезы — западничество — и в
поражении своем сохраняет старый смысл. Дряхлеющий, зарастающий травой,
лишенный имени, Петербург духовно живет своим отрицанием новой Москвы.
Россия забывает о его существовании, но он еще таит огромные запасы
духовной силы. Он все еще мучительно болеет о России и решает ее загадку:
более, чем когда-либо, она для него сфинкс. Если прибавить, что почти вся
зарубежная Россия — лишь оторванные члены России петербургской, то
становится ясным: Москва и Петербург — еще не изжитая тема. Революция
ставит ее по-новому и бросает новый свет на историю двухвекового спора.
 
I
Как странно вспоминать теперь классические характеристики Петербурга из
глубины николаевских годов: Петербург-чиновник, умеренно-либеральный,
европейски просвещенный, внутренне черствый и пустой. Миллионы
провинциалов, приезжающих на берега Невы обивать порот министерских
канцелярий, до самого конца смотрели так па Петербург. Оттого и не жалеют
о нем: немецкое пятно па русской карте. Уже война начала его разрушение.
Похерила ненавистный «бург», эвакуировала Эрмитаж, скомпрометировала
немецкую науку. Город форменных вицмундиров, уютных василеостровских
немцев, шикарных иностранцев — революция слизнула его без остатка. Но
тогда и слепому стало ясно, что не этим жил Петербург. Кто посетил его в
страшные смертные годы 1918—1920, тот видел, как вечность проступает
сквозь тление. Разом провалилось куда-то «чрево» столицы. Бесчисленные
доходные кубы, навороченные бездарными архитекторами четырех упадочных
царствований, — исчезли с глаз, превратились в руины, в пещерное жилье
доисторических людей. В городе, осиянном небывалыми зорями, остались одни
дворцы и призраки. Истлевающая золотом Венеция и даже вечный Рим бледнеют
перед величием умирающего Петербурга. Рим — Петербург! Рим опоясал
Средиземное море кольцом греческих колонн, богов и мыслей. Рим наложил на
южные народы легкие цепи латинских законов. Петербург воплотил мечты
Палладио у полярного круга, замостил болота гранитом, разбросал греческие
портики на тысячи верст среди северных берез и елей. К самоедам и чукчам
донес отблеск греческого гения, прокаленного в кузнице русского духа. Кто
усомнится в том, что Захаров самобытнее строителей римских форумов и что
русское слово, раскованное Пушкиным, несет миру весть благодатнее, чем
флейты Горация и медные трубы Вергилия?
Скачать весь документРазмер файла
3.doc133 кб