Рождение свободы. Полнеба охватила тень

Федотов Г.П.
 
Рождение свободы. Полнеба охватила тень
Лишь там, на западе, брезжит сияние …
Впервые напечатано в «Новом журнале», Нью-Йорк, 1944, № 8
 
«Человек рождается свободным, а умирает в оковах». Нет ничего более
ложного, чем это знаменитое утверждение.
Руссо хотел сказать, что свобода есть природное, естественное состояние
человека, которое он теряет с цивилизацией. В действительности, условия
природной, органической жизни вовсе не дают оснований для свободы.
В биологическом мире господствуют железные законы: инстинктов, борьбы
видов и рас, круговой повторяемости жизненных процессов. Там, где все до
конца обусловлено необходимостью, нельзя найти ни бреши, ни щели, в
которую могла бы прорваться свобода. Где органическая жизнь приобретает
социальный характер, она насквозь тоталитарна. У пчел есть коммунизм, у
муравьев есть рабство, в звериной стае — абсолютная власть вожака
(«вождя»).
В XVIII веке на природу смотрели романтически — или, вернее, теологически.
На нее переносили учение Церкви о первозданной природе человека и помещали
библейский потерянный рай в Полинезии. Но в наше время биология недаром
ложится в основу всех новейших идеологий рабства. Расизм корнями своими
уходит в биологический мир и, будучи никуда не годной философией культуры,
ближе к природной или животной действительности, чем Руссо.
Руссо, в сущности, хотел сказать: человек должен быть свободным, или:
человек создан, чтобы быть свободным, — и в этом вечная правда Руссо. Но
это совсем не то, что сказать: человек рождается свободным.
Свобода есть поздний и тонкий цветок культуры. Это нисколько не уменьшает
ее ценности. Не только потому, что самое драгоценное — редко и хрупко.
Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в
ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие стремления и
возможности. Только по этим достижениям можно судить о природе или
назначении человека.
Впрочем, даже в мире культуры свобода является редким и поздним гостем.
Обозревая тог десяток или дюжину высших цивилизаций, нам известных, из
которых слагается для современного историка (Тойнби) некогда казавшийся
единым исторический процесс, мы лишь в одной из них находим свободу, в
нашем смысле слова, — и то лишь в последнем фазисе ее существования. Я,
конечно, имею в виду нашу цивилизацию и наше время, оставляя пока
неопределенными границы нашего в пространстве и времени.
Все остальные культуры могут поражать нас своей грандиозностью, пленять
утонченностью, изумлять сложностью и разумностью социальных учреждений,
даже глубиной религии и мысли, но нигде мы не найдем свободы как основы
общественной жизни.
Личность везде подчинена коллективу, который сам определяет формы и
границы своей власти. Эта власть может быть очень жестокой, как в Мексике
или Ассирии, гуманной, как в Египте или в Китае, но нигде она не признает
за личностью автономного существования. Нигде нет особой, священной сферы
интересов, запретных для государства. Государство само священно, и самые
высшие абсолютные требования религии совпадают с притязаниями
государственного суверенитета.
Греция не исключение. Ни наша благодарная к ней любовь, ни признание
единственности ее высшей культуры, ни даже поколения наших предков,
боровшихся за свободу с Плутархом, вместо Евангелия, в руках, не могут
заслонить основного факта: наша свобода не была обеспечена в Греции.
Греки сражались и умирали за свободу; но под свободой они понимали или
независимость своего города-отечества, или его демократическое
самоуправление. Это была свобода для государства, на которую не могла
притязать ни личность, ни меньшинственная группа. Нас обманывает часто
вольность и легкость жизни в классическую пору афинской демократии — в те
короткие полтораста лет, которые отделяют греко-персидские войны от
македонского завоевания. Но эта вольность - результат разложения, скорее
распущенность, чем закон жизни. Новые торгово-промышленные классы
подорвали крепость патриархальных деревенских нравов, наука софистов
разлагала древнюю веру; в образовавшейся пустоте легче стало жить, то есть
наслаждаться жизнью без помехи устарелых норм. «Буржуазная» свобода Афин
напоминает судьбу свободы в пореволюционной Франции. За полтора века
оказались подорваны все нравственные устои демократии, и Афины, как и вся
Греция, сделались легкой добычей Филиппа.
Скачать весь документРазмер файла
rojdenie.doc307 кб